Остров
журнал для ребят и взрослых№16
МОСКВА
ЯНВАРЬ 2002
Содержание
|
 СТИХИ * * * |
|
ПРОЗА|
Мы рады, что вы до сих пор с нами! Просим не забывать нас! |
Правда, красивая? Мне ОЧЕНЬ нравится!
Завтра у меня День Рожденья!!!
22.12.2000.
У меня ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ!!! УРА!!! УРА!!!! УРА!!!! Мне сегодня все дарили открытки!!! А старый чайник признался МНЕ в ЛЮБВИ!!!
30.12.2000.
В этой тетради осталось два листика. УЖАС! У меня страх. Потому что миссис Браун собирается меня выкинуть! У меня от страха половина веток повыпадала! Завтра Новый Год. Завтра я напишу последние строки в этой тетради! Мне страшно. Я никому не сказала о моём горе. Пусть не расстраиваются! Ведь в Новый Год у всех должно быть весёлое настроение! Уже час ночи, а я всё думаю «Как же это так, что мне двадцать лет и на кухне все меня уважают, а миссис Браун говорит, что я старая и никуда не гожусь!»
31.12.2000.
Я счастливей всех метёлок на свете! Дети мадам Браун взяли меня и хотят прикрепить меня к снеговику! Ура!
На последней строке этой тетради пишу:
«В этой тетради вела дневник самая старая метла на кухне у мадам Браун. Эта метла отслужила свой срок, а потом ушла на пенсию к снеговику в жёны».
Петр Батуринцев
Игла в библиотеке
Пролог
Стивен сегодня пришел в городскую библиотеку. Ему не нужна была книга, просто ему надоело у себя дома. «Остро и бело» — как говорил он сам. Пришел, сел в читальном зале. Он часто сидел здесь, всматриваясь в мягкую желтую стену и ни о чем не думал, просто сидел. Ему вспоминались белые, режущие глаза, стены квартиры, блестящий стол у окна, который он пытался всегда завалить хламом, чтобы не блестел. Эти монотонность и блеск его угнетали. Единственное утешение было где угодно, только не дома.
К Стивену несколько раз подходили библиотекари и осведомлялись, не нужно ли ему чего. Поначалу он пытался отвечать вежливо, но после третьего вопроса ударил по столу рукой и закричал: «Мне ничего не нужно в вашей библиотеке, кроме этой стены!». После этого срыва библиотекари стали поглядывать на Стивена с опаской. После этого случая Стивен видел в желтой стене одну только монотонность, а под конец и она начала резать глаза. Стивен вскочил со стула, на глазах у изумленных библиотекарей. Под рукой у него оказалась иголка. Она просто и непринужденно лежала на столе и резала глаза. Стивен взял ее, нагнулся, приколол на ковер и решил, что никогда сюда больше не вернется.
Эпилог
В глухом лесу не водятся грибы и ягоды там не растут, там только лешие скрипят и воют. Воют пред окнами старой библиотеки, с нетронутыми, несмотря на старость, стеклам, все так же блестящими и отражающими свет луны и зорких немых глаз.
Никто из леших уж не помнит истории этого старого здания, и лишь слегка потрескавшийся фундамент хранит остатки некогда чистой и светлой земли, на которой стоял город. Город с чистыми, невысокими домами, приятными взору газонами, парками и дорожками. С бурной, но тихой людской жизнью, с гадкими, но тихими машинами и заводами.
Когда-то в городскую библиотеку пришел человек с иголкой. Неизвестно, как она у него оказалась, он сам даже не знал. И он не уронил эту иголку на пол, не положил ее аккуратно на стул библиотекарю, а взял и воткнул в ковер: «Так будет лучше!» — непонятно зачем решил он и ушел. И больше никогда не возвращался в эти стены, так по-доброму принявшие его.
Вот эта библиотека и стоит теперь посреди бывшего города. Даже развалин не осталось, только темный лес.
Стеклам в окнах иногда кажется, что проезжает трамвай, и они устало звенят, дверям кажется, что пришел человек, и они со слабым скрипом открываются, занавескам в открытом окне кажется, что дует ветер, и они качаются.
Только металлическая крыша, покрытая еловыми ветками, воспринимает все всерьез, и смиренно закрывает стеллажи от дождя и снега. Она сама не знает, кто, зачем и когда возьмет эти книги, просто выполняет то, что ей велено жившими здесь людьми.
Единственная вещь в библиотеке, которая не может делать за себя ничего — это ковер с воткнутой в него иголкой.
Фундамент иногда заходится трещинами, если вспоминает чистую, светлую землю, в которой он раньше лежал, а целые чистые стекла, отражавшие некогда огни тихого города, показывают лишь зоркие немые глаза леших.
Луна
Луне уже недолго оставалось висеть в нашем небе. Так мне казалось всегда, когда я просыпался рано утром и выглядывал в окно. Больше всего мне нравилась полная луна, она как остров в океане ночного неба. Она — это солнечный свет ночью, пусть и отраженный, но все же родной и близкий взору.
В одну прекрасную ночь мне не хотелось спать, так как луна, моя дорогая луна, горела в окне слишком ярко, не так как всегда. Облаков не было и она гордо красовалась между домами, заглядывала в окно. Я оделся и вышел на балкон. Ноги сразу намокли от навалившего снега, ну и ладно. Надев тапочки, я вернулся. В свете луны мои следы на снегу как-то неестественно чернели. Все — и снег, и стекла, и даже белые стены дома отражали свет луны, а сама она глядела на меня и усмехалась.
— Эх ты, ноги промочил, иди спать, рухнешь еще спросонья вниз, — говорила она, а я просто слушал и даже не удивлялся такому неожиданному предостережению.
— Не упаду, — нагло ответил я, зная, что говорю с пустотой, но понимая, что с луной.
— Почему ты так уверен? — ухмыляясь, снова поинтересовалась она. В ответ я только пожал плечами.
— Почему тебе кажется, что мне недолго осталось висеть в вашем небе, а о том, что ты сейчас поскользнешься и навернешься с балкона, ты даже и не думаешь?
— Да, я осторожен, а тебе не подвластна осторожность!
— А я уверена, что ты упадешь.
— Возможно, но не сегодня.
— Именно сегодня...
— Давай поспорим? — ответил я и, держась за верхний балкон, залез на перила и тут... Произошло то, чего я никак не ожидал: свет луны ударил мне в глаза и я разжал пальцы.
— Это подло, — успел выкрикнуть я усмехавшейся луне, и тут сумрак сна прошел, и я реально ощутил, как лечу к черной земле.
Все — и снег, и стекла, и даже свежие лужи отразили голос луны: «Я же тебе говорила...»
Пустыня
Солнце равнодушно обливало спекшуюся землю своими раскаленными лучами. Это было единственное место в пустыне, где не осталось песка, только спекшаяся земля. А вокруг дюны и барханы, какая-то гнетущая обстановка одиночества. Это большой душевный подвиг — остаться один на один с пустыней, с этой громадой; когда понимаешь, что на много километров вокруг ничего нет, когда земля чуть не плавит подошвы ботинок и этот жар проходит через все тело до головы. Только пустыня смотрит на тебя, на твой первый шаг с полузанесенной вертолетной площадки, единственного проявления цивилизации в этой мертвой части планеты.
Хлопанье лопастей умолкло не скоро — такая стояла тишина. Я смотрел на яркий корпус грузового вертолета, который завез меня сюда. Воздух шел волнами, отчего вертолет мелькал. Потом его не стало, он скрылся за песчаной насыпью.
Я сделал шаг с бетонного покрытия, прямо на спекшуюся землю, и, словно печенье, трещины захрустели под ногами. Было впечатление, что сейчас сделаешь еще шаг и вся эта корка проломится и ты упадешь вниз, в самый очаг, туда, где работает вечный двигатель, греющий пустыню... Но ничего вечного, как известно не бывает. Я делаю шаг, еще, земля хрустит, но твердо держит. Что-то слабо ударяет в голову, и я вижу, как пустынная змея заползает в одну из трещин, проходит несколько секунд, и из трещин начинает вылезать какая-то черная блестящая масса. Это змеи, полчища змей, они в каждой щели, в каждой трещине, они повсюду, они заползают на ноги, ползают в волосах, в желудке... Я вздрагиваю, голова болит, вокруг потрескавшаяся земля. Видение рассеялось, снова забралось в свои трещины и извилины. Сделаешь еще один шаг — и оно снова появится, оно будет всюду.
Я решаюсь и делаю шаг. Ничего не происходит. Поднимается ветер, и песок от моего следа несется, сливается с дюной, становится ей. И тут я замечаю еще следы, кроме моих. Они ведут к какому-то сферическому песочному кратеру. На дне кратера обугленный черный песок. И вдруг все вокруг разом темнеет, и небо черное как тушь, и ни одной звезды, только яркая полная луна освещает песочные барханы. Песок светится, едва не слепит. В кратере что-то мерцает и на дюну медленно восходит черный силуэт. Это маленький человечек с яйцевидной головой... Как пришелец из фантастических фильмов. Он стоит и смотрит на меня, а за ним что-то светится. Внезапно он делает шаг в мою сторону, приближается ко мне, а я не могу шевельнуться, не могу разглядеть его, лишь темный силуэт. Он подходит и кладет мне руку на плечо.
И сразу ночь превращается в день, тьма в свет, тишина в мерный гул двух двигателей над головой. Корпус вертолета легко вибрирует, слышится спешащий стук лопастей. Рука моего компаньона лежит на моем плече.
— Просыпайся, сейчас приземлимся — говорит он.
Я встал с рюкзака и посмотрел в круглый иллюминатор. Вертолет опускался на площадку, солнце равнодушно обливало спекшуюся землю своими раскаленными лучами... Возможно, на эту растрескавшуюся землю пятьдесят лет назад приземлилась летающая тарелка.
Анна ДесницкаяСтарый клоунСтарый клоун, тяжело дыша, поднимался на крышу цирка. По ней монотонно лупил дождь, мокро и холодно блестели огни города. Клоун наконец поднялся, и остановился около бортика крыши. Он стоял, плотно сжав губы и усмехаясь — зло и презрительно.
Его уволили. До пенсии оставалось всего два года — он надеялся проработать их, а потом уйти наконец — уйти от этого проклятого цирка, от ежевечернего гула толпы — уйти, поселиться на окраине … Да, клоун ненавидел цирк. Он не хотел быть уволенным — потому что никогда не работал нигде, кроме цирка.
Клоун стоял у бортика и смотрел на блестящий асфальт где-то далеко внизу. Он вспоминал. Вспоминал свою жизнь.
Он вспоминал, как трехлетним малышом пришел в цирк — так хотел его отец. Тогда его роль заключалась в том, чтобы в определенный момент вылить артисту на голову стакан воды. Старый клоун был тогда еще так мал, что почти ничего не понимал, но после того, как он обливал артиста, зал начинал неистово хохотать. Да, давно это было…
Потом, в шесть лет, он уже был должен говорить какой-то диалог с клоуном — очень смешной.
Ему исполнилось десять — тогда он впервые вышел на сцену один, вышел, чтобы смешить зрителей до упаду. В то время цирк уже стал ему надоедать.
В восемнадцать лет он наконец стал полноценным клоуном. Но тогда он уже ненавидел цирк. Но что он мог поделать? Все его детство представления, репетиции и гастроли занимали почти все время. Он никогда и нигде не учился, только умел с грехом пополам читать и писать — этому его научила мать. Его не взяли бы ни на какую работу — даже грузчиком, слишком уж он был хилым. И старый клоун смирился. Он остался в цирке. Ненавистные представления занимали все — не осталось времени даже на любовь — у клоуна никогда не было не только жены, но даже девушки. Впрочем… Сейчас, стоя на крыше, старый клоун вспомнил, как один раз ему все-таки удалось вырваться из злосчастной цирковой круговерти и поехать к морю. Там он познакомился с девушкой. Она очень, очень ему нравилась, хотя все говорили, что она ненормальная. Это было правдой — иногда она становилась странной и непонятной. Как-то раз старый клоун (впрочем, тогда он не был старым. Ему было двадцать лет) и она сидели на скалистом берегу моря. Далеко внизу шумели волны, а они сидели, прислонившись друг к другу и молчали. Как вдруг она как-то очень резко повернулась к нему и сказала:
— Послушай! Давай прыгнем в море, — и она указала на синюю гладь под ними. Он удивленно взглянул на нее:
— Ты что! Мы же разобьемся. Насмерть.
— Нет, — она мягко покачала головой, — нет. Мы не разобьемся! Я стану русалкой, а ты — тритоном. У тебя будет длинная зеленая борода, и мы будем плавать в глубине моря, а на закате будем вытягивать длинные, зеленовато-синие руки к умирающему солнцу и петь печальные песни обо всех утонувших! Давай же, прыгаем!
Клоун только пожал плечами и улыбнулся, думая, что она шутит. Тогда девушка печально сказала:
— Ну, не хочешь, как хочешь. У тебя была бы длинная зеленая борода… Прощай!
И с этими словами она прыгнула в море.
Ее тело так и не нашли. Клоун вернулся в цирк и с тех пор больше не покидал ненавистную красную арену и в сотый раз повторенные шутки.
Но теперь, вспоминая свою жизнь, уволенный клоун подумал что, прыгни он тогда в море, он стал бы тритоном с длинной зеленой бородой, он пел бы с русалкой каждый вечер панихиду по всем усопшим в темной глубине моря — он был бы счастлив. Почему, почему он тогда не прыгнул?
И вдруг, поглядев вниз, клоун вместо мокрого города увидел морскую гладь. Он не стал раздумывать — перенес через бортик на крыше сперва одну ногу, потом другую. Затем клоун снял тяжелое ненужное пальто. Он глубоко вздохнул и стал падать — в темное, непонятное море, к безумной девушке, ставшей русалкой много лет назад, он проплыл над костями утонувших моряков, он увидел, что у него с подбородка свисает зеленая, похожая на водоросли борода, он увидел ту девушку, которую он любил и которая бросилась в море — чтобы стать русалкой, и они вместе поплыли к заходящему солнцу и запели печальные песни обо всех утонувших в огромном сине-зеленом море.
Наутро полицейский на мостовой, еще не просохшей от дождя, нашел мертвого клоуна с длинной темно-зеленой бородой.
Михаил БекетовОдно желаниеДед Мороз перемахнул через забор.
Так... Стоп! Сколько же я выпил? Нет, вроде не галлюцинация. Настоящий? Нет, не может быть! О! А если...
Я подошел к дедушке и дотронулся. Рука коснулась красного бархата.
— Извините... Дедушка Мороз?
— Да, да. Я дедушка Мороз. Чего ты хочешь?
Господи, одно желание! Одно! Чего бы такого... Ох...
— Минута!
Дед Мороз время отмеряет? Не верю. Ладно. О! А если счастья для всех? Не, все равно не сбудется. Во-первых, человек, не умеющий желать большего, чем у него есть, либо кретин, либо труп. И к тому же, чтобы сделать счастливым одного, надо сделать несчастным другого. Королю нужны слуги.
— Тридцать секунд!
Ох... Желание! Иметь миллион? Валюта обесценится. Быть богатым? Нее... будут ненавидеть. Или обдерут через час. Быть красивым? Жена будет ревновать к каждой женщине, даже к подругам. И к соседке...
— Мужик, десять секунд!
Желание даже загадать нельзя. Вот черт! Что за страна?! О! Чтоб все желания сбывались. Точно.
— Все, мужик. Пока. Не успел. Уж извини...
Дед Мороз удалялся.
— Да чтоб ты провалился, козел, со своими желаниями!
Дед Мороз исчез. Осталась одежда, в которой... Нет, не может быть!
...Козел внезапно провалился в яму, и в яму эту падал дождь из вещей.
Олег ЛегчилинЗеленый столикЗеленый столик наконец-то забрался на подоконник и теперь смотрел вниз. Прыгать или не прыгать? Служить ли подставкой для пива или не служить, быть или не быть, вот в чем вопрос (бедный столик, бедный столик, я знал его).
Что я повидал за свои десять лет в этом доме? Бутылки, стаканы, воблу, пепел, который просыпали мимо пепельницы (которую я, кстати, тоже видел). Я помнил, как на меня однажды пролили водку (вот уроды, добро переводят!). И главное, после этого меня ни разу не помыли, даже сухой тряпкой не протерли. А еще, помнится, говорили: «Я с этим столом по жизни, я под него еще пешком ходил».
Стоп! Что, разве мне плохо? Я настолько пропитался спиртом, что мне все уже по барабану, и теперь хоть стой (в дальней комнате), хоть падай (вниз на асфальт).
...Голос...
— Петрович, у меня что, горячка белая, или у тебя стол на подоконнике стоит?
— Не, и вправду стоит, — произнес столь же поддатый голос. — Он даже не стоит, а конкретно висит, надо его оттуда забрать, а то пиво некуда поставить.
— Иди сюда, мой хороший... иди...
Сархан ГаджиевЭскимоЖила-была маленькая девочка, и однажды мама дала ей пять рублей на хлеб. Девочка вышла на улицу и увидела ларек с мороженым. Вот она подошла к ларьку и подумала: «Может, мне купить эскимо, а маме я скажу, что потеряла эти деньги?» Она немного подумала и спросила продавщицу мороженого:
— А сколько стоит эскимо?
Та ей ответила:
— Пять рублей.
И девочка стала доставать деньги. Вдруг она обнаружила, что у нее дырявый карман. Она потеряла монету.
Вот она расстроенная пришла домой. И что вы думаете? Мама не поверила ей и наказала ее.
Алена ДарскаяСтраусБежал страус по пустыне, бежал, и повстречал рыбу (надоело этой рыбе в море-океане плавать, и решила она посуше научиться плавать).
Познакомились они, и решил страус научить рыбу по суше плавать, в обмен на то, что рыба научит его в море-океане плавать. Не знала рыба, что нельзя по суше плавать, но хитрее оказался страус и научил рыбу ходить.
Понравилось рыбе по суше ходить, и решила она на суше жить остаться. А как научила рыба страуса плавать, нырнул тот в воду и поплыл прямо к замку Морского Царя.
Удивился царь птице невиданной, которая по морям-океанам плавает, и оставил страуса у себя.
Много лет прошло с тех пор, а только надоело рыбам на суше жить, а страусам в море, и решили они вернуться туда, где жили раньше.
А кто знает, может, опять переменят место жительства...
|
СТИХИ |
Вера Павлова * * * |
|
ПО-МОЕМУ!
ЭТЮДЫ
У КНИЖНОЙ ПОЛКИ
НА ВЕЧНОМ ПРИКОЛЕ.
ФразарийИз школьных сочинений:- У него была грудная жабра.
— Тут учитель разозлился и, выгнав его, пошла к директору.
На уроке литературы:— Кратко расскажи сюжет незнакомки Блока.
— Входит она, и от нее пахнет туманами и болотами.
— Кем был дедушка Александра Сергеевича Пушкина?
(С задней парты подсказыают: «Арабом!»).
— Дедушка Пушкина был прорабом!
Говорят учителя:
|
Последнее обновление: 9 ноября 2003 года.
Сайт управляется системой uCoz